— Ничего у него не выйдет, — твердо сказала леди Доната. — Я сожалею, что его привело к нам столь глубокое заблуждение. Если среди всех своих злодеяний Джеффри де Мандевиль и сделал что-нибудь хорошее, так это то, что его вторжение образумило и вернуло домой Сулиена. Мой младший сын не рожден быть монахом, — сказала она, с задумчивой улыбкой глядя в золотистые глаза Тутило.

— Примерно так, наверное, сказал один император о первом Тутило, в честь которого назван наш молодой брат, — заметил Кадфаэль. — Это брат Тутило, послушник Рамсейской обители. По словам субприора Герлуина, срок его послушания подходит к концу. Если юношу назвали так неспроста, то, должно быть, он хороший художник, резчик, певец и музыкант. Однажды король Карл, по прозванию Толстый, сказал, мол, очень жаль, что такой талантливый человек вынужден стать монахом. И он проклял того человека, который постриг Тутило в монахи. Во всяком случае, так рассказывал мне брат Ансельм.

— Как знать, быть может, однажды какой-нибудь король скажет то же самое и об этом Тутило, — заметила леди Доната, неторопливо оглядывая юношу. — А быть может, не только король, но и женщина! Ты и впрямь таков, Тутило?

— Потому меня так и назвали, — честно признался юноша, и легкий румянец, поднявшийся по его шее из складок капюшона, залил его щеки, однако, судя по всему, юноша этого вовсе не стеснялся. Он не опустил своих красивых глаз и не оторвал взора от лица женщины. И на лицо ее, пребывавшее в последней стадии покоя, неожиданно сошла давно ушедшая красота, сделав его еще более спокойным и привлекательным. — Я кое-что понимаю в музыке, — сказал он.

Сказано это было так просто и уверенно, без всякого хвастовства и похвальбы, что в прозрачных глазах леди Донаты вспыхнула искорка интереса.